То, чего нельзя удержать

«Научи нас так счислять дни наши, чтобы нам приобрести сердце мудрое».

Пс. 89:12 1

Она принесла три коробки и подписала их прямо на полу: «оставить», «отдать», «выбросить».

Сначала всё шло быстро. Просроченные квитанции, рекламные буклеты, старые упаковки круп. В холодильнике пришлось задержаться дольше: проверить даты, вылить молоко, выбросить начатую банку варенья. На дверце остался магнит с телефоном поликлиники.

В нижнем ящике комода лежали лекарства. Рядом, в прозрачной папке, медицинские заключения и лист в клетку. На нём мать записывала фамилии врачей, даты приёмов и короткие вопросы: «можно ли вместе», «почему слабость», «позвонить после анализа».

Дочь села на край кровати и начала сверять даты.

Если бы я раньше заметила.

Если бы настояла на госпитализации.

Если бы нашла другого врача.

Если бы не уехала в тот день.

Лист лёг отдельно от трёх коробок. Вскоре рядом с ним появилась четвёртая стопка, пока без названия.

Четвёртая стопка

Разбор квартиры обещал задачу с понятным концом. У каждой вещи должно было появиться место, а у каждого действия отметка о завершении. Закрыть счета. Передать показания. Позвонить в поликлинику. Вернуть ключи.

Работа помогала. В ней были начало, порядок и результат. Можно было устать, ошибиться, переделать. На сообщения отвечали, коробки наполнялись, свободного места становилось больше.

Но некоторые вещи не соглашались ни на одну подпись. Домашний халат был слишком поношенным, чтобы его отдавать, и слишком знакомым, чтобы выбросить. Книга с загнутыми страницами не представляла особой ценности, но рука всякий раз клала её в безымянную стопку. Там же оказались очки в дешёвом футляре, записная книжка и чашка со сколом.

В этом не было правильного способа скорбеть. Кто-то сохраняет почти всё, кто-то быстро освобождает квартиру, кто-то месяцами не может открыть шкаф. Количество оставленных вещей ничего не доказывает о силе любви.

Трудность была глубже. Документы позволяли оформить смерть, вещи позволяли разобрать квартиру, но ни одно действие не отвечало на отсутствие хозяйки. Ключ по-прежнему открывал дверь. За дверью больше никто не спрашивал, почему она пришла без звонка.

Если бы

Психология называет контрфактическими мысли о том, как уже случившееся могло бы пойти иначе: «если бы я сделал это, тогда произошло бы другое». Они помогают учиться на опыте, когда его ещё можно применить. После смерти они легко становятся круговым движением к прошлому, которого больше нельзя изменить.

Исследования скорбящих показывают, что направленные на себя мысли об «отмене смерти» встречаются часто и связаны с более тяжёлым горем, самообвинением и депрессивными симптомами. Особенно мучительна форма: «если бы я поступила иначе, он был бы жив». Эти данные не позволяют объявить причиной страдания саму мысль и не означают, что всякое сожаление является болезнью.2

Контрфактическая мысль сама по себе ещё не доказывает вины. Иногда мы действительно нарушили обещание, не приехали, сказали жестокое слово или отложили необходимый разговор. Иногда называем виной бессилие перед болезнью. Иногда судим прежнего себя с помощью знания, которое получили только после исхода.

Поэтому скорбящего нельзя поспешно ни обвинять, ни оправдывать словами «ты всё сделал правильно». Сначала важно восстановить правду. Что было известно тогда? Какая обязанность лежала на нас? Была ли реальная возможность поступить иначе? Насколько вероятно, что другое решение изменило бы исход?

Ответственность измеряется не полнотой сегодняшнего знания, а тем, что было доступно в то время. Но даже установленная ошибка не даёт человеку власти над всей цепью причин. Можно признать свою долю и всё же не объявлять себя единственным автором смерти.

Дочь снова посмотрела на даты. Некоторые вопросы требовали ответа: почему результат одного анализа сообщили так поздно, почему изменили назначение, могла ли потребоваться другая консультация. Их можно было записать и задать врачу. Но рядом стояли вопросы иного рода: почему она не предчувствовала, почему не была настойчивее всех, почему не нашла единственное решение, которое гарантировало бы жизнь.

После необратимой утраты самообвинение иногда оказывается мучительным способом сохранить понятный мир. Если всё зависело от моей ошибки, значит, существовал безошибочный путь. Я его не выбрал, но он был. Это лишь возможное объяснение, не диагноз каждого скорбящего. Однако в нём иногда узнаётся знакомое движение контроля: прошлое рассматривается так, будто правильная мысль ещё способна изменить его исход.

Не один страх

Словами «страх смерти» называют разные переживания. Один боится боли и удушья, другой зависимости от чужого ухода. Кого-то страшит разлука с детьми, кого-то неизвестность, Божий суд или мысль о прекращении существования. Есть также страх стоять рядом и видеть, как умирает любимый, не имея власти остановить происходящее.

Дочь не знала до конца, чего боялась мать. Та спрашивала о боли и просила не оставлять её одну в больнице, но почти не говорила о смерти. Теперь молчание легко было заполнить собственными догадками.

Христианская традиция не позволяет считать естественное отвращение к смерти признаком духовной испорченности. Преподобный Иоанн Дамаскин называет естественной боязнью стремление души сохранить своё бытие и нежелание разлучаться с телом. Он говорит об этом, объясняя подлинность человеческой природы Христа.3 Желание жить, страх боли и скорбь разлуки сами по себе не являются обвинением вере.

Различение страхов нужно не для классификации, а чтобы не отвечать одной готовой фразой на разные боли. Совет «не думай об этом» не облегчает удушье. Рассуждение о неизбежности не отвечает ребёнку, который боится остаться без матери.

Общий предел, который кажется чужим

Ирвин Ялом строит экзистенциальную психотерапию вокруг мысли, что знание о собственной смерти участвует в тревоге и психологических защитах. Одна из описанных им защит называется личной исключительностью. Она означает не достоинство и неповторимость личности, а скрытое переживание, будто старение, беспомощность и смерть относятся прежде всего к другим.

Обычно никто не произносит: «Я не умру». Мы просто живём так, словно при достаточной предусмотрительности общий предел можно отложить на неопределённое время. Работа, достижения, власть и контроль способны поддерживать чувство, что жизнь подчиняется нашим правилам.

Сами по себе они не являются отрицанием смерти. Труд создаёт нужное, планирование защищает от многих бед, медицина продлевает жизнь, ответственность предотвращает вред. Защитным становится требование, чтобы правильно устроенная жизнь исключила необратимое.

Ялом считает страх смерти первичным источником многих форм тревоги. Это полезная оптика, но не доказанный общий закон: обнаруженные связи неоднородны, а похожее поведение может быть связано с травмой, воспитанием, реальной опасностью, особенностями здоровья или иной причиной.4

Телефон дочери несколько раз загорался. На работе просили подтвердить срок. Она ответила почти сразу: там существовали задача и ожидаемый результат. Это не делало работу ложной. Но на несколько минут появилось знакомое облегчение: если точно исполнить всё, что от неё требуется, мир снова будет устроен правильно.

В евангельской притче богатый человек расширяет житницы и рассчитывает на долгие годы покоя, не зная, что жизнь закончится этой ночью. Притча обличает не урожай, хозяйственность или запас как таковой. Ложной оказывается уверенность, что накопленное даёт власть распоряжаться продолжительностью собственной жизни.5

Мы можем многое подготовить. Не можем сделать себя исключением из смертности.

Тот, кто должен был удержать

Лист с фамилиями врачей вызывал гнев. Один не назначил дополнительное обследование. Другой говорил успокаивающе и просил наблюдать. В больнице долго не отвечали на звонок.

Врачебные решения можно и иногда необходимо проверять. Признание смертности не оправдывает халатность, не отменяет жалобу и не запрещает искать независимое заключение. Врач отвечает за компетентность, своевременную помощь и честное объяснение.

Медицина не гарантирует исхода. Но отсутствие гарантии не исключает ответственности, если помощь была ненадлежащей и это повлияло на смерть. Такое заключение требует независимой медицинской, а при необходимости юридической оценки. И даже качественная помощь не даёт врачу власти сделать пациента бессмертным.

Ялом описывает также надежду на гарантированного избавителя: психическую фигуру того, кто должен всё знать, принимать безошибочные решения и окончательно защищать от гибели. В его переводе используется выражение «конечный спаситель», но для христианской книги оно требует особой осторожности. Речь идёт о психологическом ожидании всемогущего покровителя, а не о богословском имени Христа.6

После смерти такое ожидание может обратиться против врача: «Он обязан был спасти». Или против близкого: «Я обязана была найти того, кто спасёт». За обвинением иногда может стоять предпосылка, что где-то существует человеческая инстанция, способная исключить смерть. Но само обвинение ещё не доказывает этой защиты: требование надлежащей помощи может быть вполне обоснованным.

Перед смертью обнаруживается не бессмысленность земных опор, а предел каждой из них. Лекарство может облегчить боль, врач распознать опасность и продлить жизнь, дочь сопровождать и не оставить мать одну. Всё это имеет значение, даже если смерть всё же наступила. Ограниченность помощи не делает её обманом.

След не равен присутствию

В безымянной стопке лежала тетрадь с рецептами. Мать записывала их без точных мер: «немного муки», «до мягкости», «сахара меньше». На полях стояли телефоны, суммы и названия лекарств. Обычная жизнь не разделялась на важное и постороннее.

Дочь положила тетрадь в коробку «оставить».

Память, дети, труд и созданные вещи действительно продолжают добро. Кто-то приготовит знакомую еду, повторит услышанные слова, закончит начатое дело. След умершего может менять жизнь тех, кто остался.

Но след не равен присутствию. Фраза «мама живёт в тебе» способна утешить и одновременно заслонить простую правду: дочь не является матерью, а влияние не является самой личностью. Рецепт сохранился. Спросить, сколько именно значит «немного», уже было не у кого.

Считать дни

Псалом, из которого взят эпиграф, говорит о человеческой краткости без украшения: поколения возвращаются в прах, годы проходят, как краткая стража ночи. Но молитва не заканчивается подсчётом потерь. В Синодальном переводе псалмопевец просит научить его счислять дни, чтобы приобрести мудрое сердце, а затем просит о милости и о том, чтобы Бог утвердил дело человеческих рук.1

Знать о конечности означает не объявить труд напрасным, а перестать требовать от него вечности. Дело рук нуждается в Божием утверждении именно потому, что руки ограниченны.

В православной аскетической традиции память смерти означает не просто осознание конечности, а память об исходе, суде Божием и необходимости покаяния. Преподобный Иоанн Лествичник посвящает ей отдельное слово.7 Его строгий опыт обращён прежде всего к монашествующим и не является указанием заставлять каждого тревожащегося подробно представлять собственную смерть.

Память смерти нельзя превращать в самодельную технику и тем более навязывать человеку, который и без того изнемогает от страха или недавно потерял близкого. В такой момент важнее безопасность, поддержка и бережный темп. Нельзя требовать от скорбящего немедленно извлечь мудрый урок.

Смерть сама не спасает и не делает нас мудрыми автоматически. В христианском взгляде она предстаёт врагом и разлучением, а не нейтральным пределом, к которому достаточно приспособиться.8 Она способна разрушить иллюзию, но может также испугать, ожесточить или привести в отчаяние. Мудрость псалма начинается с обращения к Богу: «Научи нас».

Когда горе слишком тяжело нести одному

Нет правильного срока, после которого горе должно закончиться. Но право скорбеть своим способом не означает обязанности справляться в одиночестве. Если человек надолго утрачивает способность заботиться о себе или о тех, кто от него зависит, почти не может участвовать в повседневной жизни, постоянно пытается заглушить боль алкоголем или другими веществами, снова и снова переживает обстоятельства смерти либо рядом нет никого безопасного, стоит искать дополнительную помощь у специалиста, имеющего опыт сопровождения горя и травмы.

Обращение за помощью не делает любовь слабее и не устанавливает норму для слёз. Иногда оно лишь позволяет разделить тяжесть, которая стала непосильной для одного человека.

Сказать без торга

К вечеру разобрана была только половина комнаты. Три коробки стояли у стены, четвёртая стопка осталась на полу.

Дочь взяла лист с врачебными телефонами и выписала на отдельную страницу два вопроса, которые ещё можно было проверить. Остальные строки не исчезли. Она сложила лист и убрала его вместе с заключениями. Не выбросила и не превратила в приговор.

Потом посмотрела на кровать, на которой уже не было постельного белья, и произнесла вслух:

«Мама умерла».

Она сказала это не потому, что так полагалось скорбеть, и не затем, чтобы заставить себя почувствовать боль. Эти слова пришли в тот вечер. Другому человеку могли понадобиться тишина, отсрочка или чьё-то присутствие рядом.

Облегчения не было. Она заплакала.