Я есмь воскресение и жизнь

«Ибо Ты не оставишь души моей в аде и не дашь Святому Твоему увидеть тление».

Пс. 15:10 1

После похорон одна женщина обняла её у ворот храма и сказала:

«Не плачь. Надо верить».

Она сказала это тихо, почти с просьбой. Наверное, хотела поддержать и сама не знала, что ещё можно произнести рядом с чужой утратой.

Дочь кивнула и вытерла лицо. На несколько минут ей удалось не плакать. К боли прибавился стыд: если слёзы противоречат вере, значит, и здесь она делает что-то неправильно.

Вечером она вернулась в материнскую квартиру. Три коробки по-прежнему стояли у стены. На столе лежала тетрадь с рецептами, а рядом Евангелие в потёртом тёмном переплёте. Открылось оно почти посередине, на заложенной когда-то странице.

Там дважды повторялась знакомая фраза:

«Господи! если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой».

Не запрещённый вопрос

Сначала эти слова произносит Марфа, затем Мария. Обе любят Христа. Обе верят в Него. И обе встречают Его вопросом, в котором слышатся боль, недоумение и, возможно, упрёк: Ты мог прийти раньше. Ты мог не допустить этого.

Евангелие не исправляет их речь на более благочестивую. Христос не отвечает: «Так нельзя говорить». Марфе Он открывает обещание воскресения. К Марии идёт вместе с плачущими ко гробу.

Утрата нередко возвращает нас к тому же «если бы», о котором шла речь в предыдущей главе. Иногда вопрос обращён к себе, иногда к врачу, близкому или Богу. Его нельзя объявлять ни доказательством вины, ни готовым признаком неверия. Прежде чем рассуждать, приходится услышать, что именно в нём звучит: ответственность, протест, тоска, потребность в объяснении или боль оттого, что любимого нельзя вернуть.

После утраты человек иногда обнаруживает, что не может молиться, сердится на Бога или не выносит правильных слов утешения. Это переживание не следует торопливо превращать ни в доказательство неверия, ни в готовое богословское утверждение. Порой первым честным шагом остаются молчание, простая просьба быть рядом и дела заботы, которые не требуют немедленно объяснить случившееся.

Марфа не получает полного объяснения, почему Христос не пришёл раньше. Вместо объяснения ей дано присутствие Того, к Кому она вышла навстречу.

Иисус прослезился

Христос знает, что через несколько минут позовёт Лазаря из гроба. Он не стоит перед смертью как тот, для кого случившееся окончательно и непоправимо. И всё же евангелист говорит, что, увидев Марию и пришедших с ней плачущими, Он «восскорбел духом и возмутился», а затем прослезился. В этой сложной сцене есть и сострадание, и скорбь перед смертью; прямой факт повествования прост: Христос разделяет плач пришедших и не держится от них на расстоянии.2

Дочь перечитала короткую строку ещё раз: «Иисус прослезился». Она не совпадала с услышанным после похорон. Слёзы снова выступили, но теперь ей не хотелось немедленно вытирать их, словно они говорили против Бога.

Надежда не заставляет Его держаться от чужого горя на безопасном расстоянии. Знание о воскресении не превращает слёзы в ошибку.

Эта сцена не даёт нам права объяснить каждую слезу как духовно полезную или святую. Плач бывает разным, как и молчание. Кто-то рыдает, кто-то цепенеет, кто-то сразу занимается делами, а слёзы приходят через месяцы. Евангельский рассказ не устанавливает обязательной формы скорби. Он показывает другое: сам факт скорби не отделяет от Христа.

Поэтому фраза «не плачь, надо верить» неточна даже тогда, когда сказана с любовью. В ней вера невольно становится способом прекратить то, чему мы не умеем сострадать. Но у гроба Лазаря Христос не требует от плачущих сначала успокоиться. Он остаётся с ними внутри реальности смерти.

Вера говорит о Воскресении и не отрицает случившегося. Психологической защитой могут стать правильные слова о вере, если ими запрещают назвать утрату, задать вопрос, принять помощь или плакать.

Не только в последний день

Марфа уже верит в будущее воскресение: «Знаю, что воскреснет в воскресение, в последний день». Христос не отвергает эту веру, но отвечает неожиданно: «Я есмь воскресение и жизнь».2

Он не только сообщает, что некогда произойдёт. Обещание связано с Ним Самим. Воскресение не является безличным законом природы, который однажды сработает помимо Бога. Жизнь даётся во Христе и через общение с Ним.

Однако эти слова нельзя уменьшать до одного внутреннего утешения: будто воскресение означает лишь новый смысл, память или духовное присутствие Христа в сердце. Марфа спрашивает об умершем брате. Иисус говорит о том, кто умер и оживёт. Через несколько минут из гроба выйдет не воспоминание о Лазаре, а сам Лазарь.

Вера здесь держится сразу за две истины. Христос встречает нас уже теперь, посреди страха и разлуки. И Он обещает не только помочь пережить смерть, но воскресить умерших.

Лазарь вышел, но ещё не настала Пасха

Лазарь выходит из пещеры обвитым погребальными пеленами. Христос велит окружающим развязать его. Он возвращён сестрам, дому, обычной жизни.

Но это возвращение ещё не является тем окончательным воскресением, о котором пишет апостол Павел. Лазарь возвращается в мир, где тело по-прежнему болеет, стареет и умирает. Воскресший Христос, напротив, «уже не умирает: смерть уже не имеет над Ним власти». Павел называет Его «первенцем из умерших», потому что за Его Воскресением последует воскресение принадлежащих Ему.3

Различие важно для нашей надежды. Христос обещает не бесконечно продлевать нынешнюю уязвимую жизнь и не снова возвращать нас к тем же болезням и потерям. Апостол говорит о преображении: тленное облекается в нетление, смертное в бессмертие.4

Речь идёт не о сохранении одного влияния и не о том, что частица умершего продолжает жить в детях. Память хранит след, но воскресение относится к самой личности. Христианство ожидает не бессмертия воспоминаний, а воскресения мёртвых и жизни будущего века.

Последний враг

В предыдущей главе смерть была названа пределом земных опор. Апостол Павел говорит резче: смерть есть «последний враг».4

На странице Марфа предупреждает: от гроба уже пахнет разложением. Дочь вспомнила глухой звук земли, падавшей на крышку материнского гроба. Евангелие не оставляло смерть отвлечённой темой.

Врагом её делает не наша неспособность спокойно принять естественный порядок. Смерть разлучает, разрушает телесную жизнь, отнимает возможность позвать, прикоснуться и получить ответ. Поэтому христианская надежда не требует называть смерть благом, учителем или освобождением саму по себе.

Христос побеждает смерть не тем, что убеждает учеников относиться к ней иначе. Он Сам принимает плоть и кровь, входит в страдание, умирает и воскресает. Послание к Евреям говорит, что Он вкусил смерть за всех и через смерть освобождает тех, кто от страха смерти всю жизнь был подвержен рабству.5

Здесь проходит главное различие с психологическим ожиданием гарантированного избавителя. Такая фигура должна не допустить опасности, обеспечить выбранный нами исход и сохранить привычный мир. Христос не обещает верующим биологической неуязвимости. Он спасает глубже: входит туда, куда никто из земных помощников не может последовать за нами до конца, и разрушает окончательность смерти Своим Воскресением.

Победа, которую ещё не видно целиком

Если смерть побеждена, почему она продолжает отнимать близких? Почему могила остаётся могилой, а пустая чашка не наполняется знакомым голосом?

Послание к Евреям удерживает напряжение без лёгкой развязки: «Ныне же ещё не видим, чтобы всё было ему покорено», но уже видим Иисуса, вкусившего смерть и увенчанного славой.5

Воскресение Христово уже совершилось. Смерть больше не имеет власти над Ним. Но всеобщее воскресение ещё ожидается, и последний враг продолжает действовать. Поэтому Церковь одновременно празднует победу и отпевает умерших; исповедует воскресение и стоит у могил; поёт о жизни и не запрещает плач.

Эту напряжённость иногда обозначают словами «уже и ещё не». Победа уже дана во Христе, но её полнота ещё не стала видимой во всём творении и в наших смертных телах. Это не попытка примириться с противоречием. Это положение христианской надежды между Воскресением Христовым и воскресением мёртвых.

Не быть рабом страха

Освобождение от рабства страху смерти не означает, что верующий перестаёт вздрагивать от диагноза, бояться боли или испытывать панику. Послание к Евреям говорит не о безупречной работе нервной системы, а о власти страха над всей жизнью.5

Страх становится господином, когда ради самосохранения мы готовы предать правду и любовь; когда безопасность превращается в высшую заповедь; когда вся жизнь строится как бесконечная попытка не умереть. Угроза может быть реальной, тело может дрожать, но смерть перестаёт быть последней властью, которой подчинено каждое решение.

Такая свобода не измеряется отсутствием симптомов. Панический приступ не доказывает духовного рабства, как спокойствие само по себе не доказывает веры. Лечение тревожного расстройства, обезболивание, паллиативная помощь и разговор о приближающейся смерти не противоречат упованию. Паллиативная помощь может сопровождать лечение, направленное на продление жизни, а не только начинаться после его прекращения.9 Всё это может быть формами правды, заботы и милосердия.

Можно просить Христа об исцелении и одновременно не делать желаемый исход условием веры. Можно готовиться к смерти и всё ещё хотеть жить. Можно бояться и всё же не оставаться со страхом наедине.

Скорбь, в которой есть надежда

Апостол Павел пишет христианам Фессалоник, чтобы они не скорбели об умерших «как прочие, не имеющие надежды». Эти слова иногда читают так, будто верующему вообще запрещено скорбеть. Но апостол различает не скорбь и её отсутствие, а скорбь без надежды и скорбь перед лицом Воскресения. Надежда не устанавливает срок слезам и не требует, чтобы верующий переживал утрату легче окружающих. Основание надежды Павел называет сразу: «Иисус умер и воскрес».6

Надежда не всегда ощущается как светлое чувство. После похорон она может существовать почти без эмоционального подтверждения: как слово, за которое держатся, когда внутри нет пасхальной радости. Апостол Пётр называет её живой не потому, что мы непрерывно чувствуем подъём, а потому, что её источник жив: Бог возрождает нас к ней Воскресением Иисуса Христа.7

Ни смерть, ни теснота, ни настоящее, ни будущее не могут отлучить от любви Божией во Христе.8 Это обещание не отменяет разлуку, которую переживают оставшиеся, и не позволяет нам выносить собственный приговор о судьбе конкретного умершего. Оно даёт основание надеяться: сама смерть не сильнее Божией власти и любви.

Не вся правда

Дочь дочитала рассказ до слов: «Развяжите его, пусть идёт».

В комнате ничего не изменилось. Коробки остались у стены. Мать не вошла в дверь и не спросила, почему так поздно горит свет. Не появилось ни чувства торжества, ни ясного ответа на все вопросы.

Она снова произнесла:

«Мама умерла».

Это оставалось правдой. Но на открытой странице стояли слёзы Христа, камень у гроба и Его слова: «Я есмь воскресение и жизнь».

Смерть не перестала быть правдой. Она перестала быть всей правдой.